Мы должны развивать и дальше наш конструктивный диалог с церковью, и не только в области древнерусского искусства, но и в области современного искусства… Хотелось бы позитивного диалога, серьезного разговора, а не тех скандалов, которые подчас возникают.

Все почему-то рассматривают самоцензуру прежде всего в русле взаимоотношений с церковью. Но, простите, те же самые самоограничения существуют и по другим поводам. Мало кто знает, но у нас случались свои внутренние скандалы, когда я снимала работы с выставок, потому что они, скажем, содержат ненормативную лексику. И меня в этом упрекали. Но я считаю невозможным, чтобы в государственном музее национального искусства были выставлены произведения с использованием мата.
...Когда после всех скандалов, сопровождавших выставку поп-­арта, мы готовили экспозицию соц-арта, я поставила несколько условий. На ней не должны были быть произведения, которые оскорбляют чувства верующих, нарушают нормы общественной морали, носят экстремистский характер.

...Вообще многие претензии, которые нам предъявляют, возникают из-за того, что в Москве нет музея современного искусства. Недовольство от этого автоматически переносят на нас. Однако музей - институция государственная, наша задача в том, чтобы придать современному материалу другой статус, ввести его в историю искусства. А наиболее острое и провокативное может показываться в галереях, благо их сегодня множество.

Москве критически не хватает достойного музея мирового современного искусства. Достаточно вспомнить ажиотаж вокруг проектов ЦСК «Гараж» и BaibakovArtProject, привозных выставок Sotheby’s и Gagosian Gallery, чтобы понять, что международное актуальное искусство востребовано в России. Московская биеннале современного искусства, которая проходит в этом году только в третий раз, уже заработала себе место в календаре мировых событий.
...Очевидно, что биеннале и временных выставок недостаточно. Ролью музея современного искусства в последние несколько лет пытались нагрузить Третьяковскую галерею (с оговоркой, что речь шла о российском искусстве). При инициативе кураторов (в частности, Андрея Ерофеева) и лояльности бывшего директора ГТГ Валентина Родионова заканчивалось все, как правило, скандалами.

В Москве катастрофически не хватает выставочных площадок... Для сравнения: в Мюнхене двадцать три выставочные площадки, в Москве, по сути, две – ЦДХ и Новый Манеж.
...Хотелось бы прежде всего, чтобы в Москве было как можно больше художественных организаций. Пускай не больших и не помпезных, как у нас любят, но побольше. Музей современного искусства Церетели – это все-таки очень мало для этого самого искусства. Хочется, чтобы была облегчена процедура получения галереями помещений.

Это все-таки лицо страны - в первую очередь те, кто приезжает в Россию и Москву, они смотрят, где Музей современного искусства, и уже после этого... вот за рубежом так, например, первым делом, а потом уже, оценив уровень, уже начинают идти по другим маршрутам туристическим. По крайней мере, часть туристов, 50 процентов.

Сейчас потрясающий момент, строится Сити, строятся новые районы. Надо делать, положим, фонтаны, скульптуры, те же детские площадки, вводить оформительские новинки, но уже учитывающие современные формы.

...Он (Лужков. - Ред.) обожает (современное искусство. - Ред.), как же! Он же открыл Музей современного искусства, он часто приходит на выставки, он подарил нам работу Рукавишникова, он подарил нам Дали из его собственной с женой коллекции.

В смысле соединения несоединимого Лужков конечно же настоящий постмодернист... Он ведь может открывать выставки самого современного искусства и при этом в душе любить и выше всех ставить Шилова, Церетели, Глазунова — спешить к ним сразу после пасеки... Это новое слово в искусстве: чем больше ты друг Лужкову, тем большим художником ты считаешься. Именно от многогранности талантов его друзей этот стиль такой разный, помпезный и современный, соединение матрешки с компьютером. Стиль народности, недвижимости, любви к друзьям, власти и зарубежным кредитам — это все неповторимо.

Лужковская эстетика - это знаменитая история из детского набора: крыша пирамидки карандашиком. Про это есть легенда (я это знаю именно как легенду, я свечку не держал): когда принимался какой-то строительный проект, Лужков на чертеже пририсовал на крыше какого-то дома карандашик. С тех пор все архитекторы знали: чтобы Лужкову понравился проект, наверху нужно нарисовать карандашик, и сейчас по Москве стоят эти карандашики, потому что Лужкову однажды понравилось. Есть Манежная площадь и Поклонная гора, эстетическая деградация, которая всегда сопровождает деградацию нравственную. Между Шиловым, Глазуновым и Церетели находится наша художественная эстетика, вот в этом бермудском треугольнике. В стране, где был и Суриков, и Коровин, и Кончаловский, и много кто еще был, доминируют эти трое. Хотя вместе с ними еще Сафронов – значит, квадратиком: Шилов, Сафронов, Глазунов, Церетели. Для меня это приговор, но о вкусах не спорят, впрочем.

Все время получается так, что из всех искусств для нас важнейшим является вовсе не кино, как не без известного успеха пытался уверить нас основатель первого в мире государства рабочих и крестьян, а монументальное искусство, или "монументалка", как ласково называет его народ. Ведь именно оно, монументальное искусство, наряду с архитектурными проказами столичного градоначальства стало в последние годы излюбленным поводом для бумажно-эфирных войн. Войн между злобной и циничной, но, к счастью, малочисленной группой лиц, непонятно на каком основании называющих себя "экспертами", и тоже немногочисленной, но по-кроличьи плодовитой компанией монументалистов, стремящихся, невзирая ни на какие невзгоды, спасти уже наконец-то этот погрязший в бездуховности мир красотой своих творений. Побеждают, как правило, все-таки творцы.

Лужков любит не только мои работы — он высоко ценил Кербеля, Орехова, Шемякина, Неизвестного, Бичукова, Бурганова, Рукавишникова, Франгуляна уважает; я не единственный, чьи скульптуры появляются в Москве.

Cложилась странная ситуация, когда в городе доминирует один скульптор. К тому же наш с вами современник, а не, скажем, Микеланджело. В европейских столицах, например, представлено множество авторов - там есть некая свобода выбора. У нас же никто не спрашивал, что мы хотим видеть на той же Манежке.

Внезапно появившийся в центре Москвы хорошо известный ныне памятник Петру I тоже вызывает множество эмоций. Сейчас об этом мало говорят, но он был построен за счет городского бюджета. Если бы тогда у нас спросили, готовы ли мы отдать на постройку памятника, скажем, 30 миллионов долларов, уверен, что большинство отказалось бы от такого предложения.

В Москве построено и поставлено много антихудожественного, но этот памятник (Петру Первому. - Ред.) – из первой десятки, если не ее лидер. Когда это (демонтаж памятника. - Ред.) произойдет и при каких обстоятельствах – я не знаю. Кроме всего прочего, унести куда-то такую махину - мероприятие достаточно затратное. Какой-то идеологической нагрузки или неприятия, которые смели в свое время памятники Дзержинскому, Свердлову и Калинину со своих мест и забросили их в Парк искусств, тоже не наблюдается. Никто не является ненавистником Церетели, я тоже об этом чисто художественно рассуждаю: Церетели, на мой взгляд, талантливый скульптор, но не для московского масштаба, московского контекста и не для подобных памятников таким персонажам. Я думаю, что когда-нибудь у городской власти и городского общества хватит разумения, чтобы реализовать проект по удалению этого памятника куда-то в более подходящее ему место.

Сначала Марат Гельман, всегда чуткий к общественным настроениям, инициировал референдум по поводу сноса Петра и, когда кампания под лозунгом "Вас здесь не стояло" достигла своего пика, вдруг пошел на попятную, отозвав из соответствующих инстанций свои требования. Референдум, исход которого мог быть не в пользу любимого монументалиста московского мэра, не состоялся. Но зато Марат Гельман получил от мэра заказ на оформление Гостиного двора современным искусством, что, конечно, было неслыханным прогрессом в отношениях авангардистов с московской властью, ради которого, как думали многие, можно пойти и на компромисс со статуей, все равно уже стоит. Правда, и эта затея как-то сошла на нет, Гостиный двор перекрыли стеклянной крышей, но художников под нее не взяли.

...Хунвэйбины, к примеру, тоже были искренне уверены, что культура - это вредно, и уничтожили много красивого. Историю Савонаролы, опять же, все помнят... Никто, кроме времени и истории, не имеет права выносить приговор произведениям искусства - какими бы отталкивающими они ни казались современникам.

О памятнике Шолохову на Гоголевском бульваре

Сегодня мы с вами — я думаю, что выражу общее мнение — находимся в состоянии восхищения от того, что открылось нашему взору.

Трудно представить себе более неожиданный предмет, чем бронзовая лодка на сухопутном Гоголевском бульваре. Я даже не знаю, с чем это сравнить. Думаю, что если партия и правительство решатся поставить на бульварах еще памятник Николаю Гумилеву, то скульптор Рукавишников изваяет его верхом на изысканном жирафе.

Я включаю телевизор, вижу - там Ростропович играет на балалайке своей, так я же ему не говорю "ты неправильно играешь".

...Достоевский (памятник у Российской государственной библиотеки. - Ред.) - любимая моя скульптура. Я за него отвечаю по всем - и формальным, и литературным, и символическим - признакам. Я за него спокоен. У меня в Дрезден попросили точно такого же, только маленького... Я пожаловался, что его здесь обзывают всяко. Они говорят - "дураки, потому что мы в Достоевском лучше всех понимаем".

Я его (Юрия Лужкова. - Ред.) очень уважаю, хороший человек, человек слова, и то, что он делает, мне нравится. "Как, говорю, вы, Юрий Михайлович, с ума не сойдете со всеми этими маразмами вокруг?" А он говорит: "Нормально".

С ротондой (у Никитских ворот. - Ред.) мы промахнулись, признаю. Архитекторы дали мне размеры, задание. Было много вариантов поз, но остановились на самой банальной. Я сделал работу ("Наталья и Александр". - Ред.). Потом увидел и понял, что промазали. Вина общая: я не проследил, они не продумали... Вот теперь хотим переделать скульптуру: чуть-чуть увеличить, слегка изменить композицию. Придется лепить заново. А саму ротонду уже не уберешь, она сделана капитально.

Мэрская верность слову тому виной, финансовые обязательства правительства Москвы или дремучие суеверия, но открыли послепожарный ЦВЗ "Манеж" именно той выставкой, проведению которой... помешала огненная катастрофа — отчетом Школы акварели под руководством С. Н. Андрияки, одного из лужковских арт-любимцев (вместе с Шиловым, Глазуновым и Церетели)... Андрияка — это Ефанов (легко заменяется на фамилию любого официального советского художника), но только для бедных, причем бедных духом. Поскольку у Ефанова (или иного другого имярек) был внятный идеологический мессидж, дарованный свыше, — спасибо партии родной! — а у Андрияки (в отличие от Глазунова или даже Шилова) нет. У него вообще ничего нет, кроме подражательной техники: он — голодранец.

И крайне симптоматично, что этой зияющей пустотой открывается "Манеж" — блестящий, гладкий, лакированный, вычищенный и... выхолощенный. Он тщится поразить своим восстановленным ампирным величием, но вызывает лишь специфический восторг — провинциального родственника в столичной квартире после евроремонта. "Ой, какая плиточка (читай — конференц-зал)!" Или: "Ой, какие обои (читай — гардероб)!" Или: "Ой, какая, как ее... вытяжка (читай — лампы дневного света)".
Или: "Ой, какая красота!" Читай — Андрияка. Или — вся лужковская Москва.

Шилов, поблагодарив мэрию столицы за щедрый дар (новое здание персональной галереи. - Ред.), заверил, что и впредь "будет верно служить Москве".
А Лужков, всегда не чуждый юмора, решил под конец церемонии разрядить атмосферу, рассказав забавный анекдот.
...Церемония закончилась шикарным банкетом, на котором гости не скупились на здравицы в адрес живописца, высокого искусства. И любимой столицы!

Перестроенный под галерею дом оказался главным разоблачением хозяина (Ильи Глазунова. - Ред.). Ведь любая произнесенная им языком живописи или просто русским языком мысль оказывается таким же беспринципным, безобразным монстром-оборотнем. Он защищает христианские ценности и при этом требует вернуть смертную казнь. Он борется за чистоту классической школы, при этом живописует так небрежно-приблизительно-условно, что даже отпетый авангардист вступился бы за поруганный в лице Глазунова реализм. Он второй после Александра Шилова современный художник, который удостаивается персонального музея, подаренного ему по дружбе мэром Юрием Лужковым (на реконструкцию московский бюджет потратил 298 млн руб., что в шесть раз превышает первоначально запланированную и утвержденную Мосгордумой стоимость работ). И в окнах этого персонального музея как в кривом зеркале отражается главное собрание классического искусства в Москве - Государственный музей изобразительных искусств, задыхающийся из-за нехватки новых экспозиционных площадей и хранилищ.

...Люди, которые отвечали за акустику (при реконструкции Большого театра. - Ред.) — "Мюллер-ББМ", наивные немцы, которые думают, что я имею на это какое-то влияние, — прислали мне письмо: новый глава дирекции по реконструкции господин Саркисов не перезаключил с ними контракт, хотя они занимались обсчетом, делали концепцию акустики, восстанавливали первичные акустические параметры... Вместо них уже хозяйничает НИИ стройфизики, который в Москве построил Дом музыки и Новую сцену Большого театра — скандальное с точки зрения акустики здание! Вот так. А у Юрия Михайловича спрашивают: когда закончится реконструкция старого здания? — и он отвечает: ну, думаю, выйдем на осень 2011-го. Вот это главное — хотя на деле-то главное другое: обратного хода в процессе реконструкции нет, если один раз испортишь — то и все, хана. Я решил иметь к этому как можно меньше отношения.

Наша главная задача - сформировать в городе развивающуюся и укрепленную материальную базу. И мы этим занимаемся. Это и "Геликон-Опера", наконец-то мы завершаем театр для Александра Градского, завершаем строительство театра для ансамбля Надежды Бабкиной.

Москва в последние годы построила и полностью отреставрировала театров больше, чем за все советское время. Каждый год у нас появляются новые и новые сценические площадки, которыми можно гордиться. Я знаю, что зарубежные специалисты приезжают и восхищаются тем, что сделано, например, в театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Уникальная площадка, где в одном месте сконцентрировано все, что связано с подготовкой спектакля, начиная от мастерских по подготовке занавеса, декораций, пошива костюмов, их хранилищ и заканчивая подземной стоянкой. Это – образец организации театральной деятельности. Этому театру, конечно, очень повезло.

В Москве по-прежнему страшное количество театров и кинотеатров, а в провинции их раз и обчелся. Но положа руку на сердце в этих кинотеатрах категорически нечего смотреть, и почти все, что показывают в них, в конце концов добирается и до провинции. А театры постепенно вырождаются, равняясь на антрепризу, — антрепризы же с сериальными звездами и по провинции чешут со страшной силой, так что никому не обидно. Все как у Шварца: один подкупил актеров, другой подкупил зрителей. В нынешней Москве, может, и есть настоящее искусство — да только смотреть его уже некому: в экстенсивных обществах вырождение идет быстро...

Об иске Юрия Лужкова к Герману Виноградову:
Совсем перестал он понимать современное искусство. Я знаком с Лужковым. Раньше я думал, что он умнее. Но что-то с ним случилось: может быть, возраст говорит о себе, а может, какой-нибудь его слишком рьяный зам решил выслужиться и что-то нашептал ему.

Анаграммы Виноградова, и эта в частности, очень изящны с точки зрения искусства, хранятся во многих престижных галереях. Пройдет много лет, и, глядя на них, посетители будут спрашивать: "А кто такой этот Лужков?".
ГАЗЕТА

Фестиваль "Спасская башня" - не просто яркое шоу. Это, безусловно, акция нашего единения вокруг российской истории в целом и конкретно вокруг 300-летия победы в Полтавской битве. Одновременно - это проявление нашей открытости, нашего желания сотрудничать с другими странами, проводить с ними общие культурные акции, в том числе с армейским акцентом. Ведь когда говорят музы, пушки молчат.